Человек, который отменил олимпийские игры

Человек, который отменил олимпийские игры

Сейчас, больше чем четверть века спустя, он все еще инкогнито. Меня он называет Сеней. В разговоре с ним не бывает лишних вопросов. Как ни крути, этот человек предсказал бойкот Олимпийских игр в Москве 1980-го за три с лишним года до их проведения.

И я, как человек, множество раз бросавший государству вызов (но так ни разу и не добросивший), не мог упустить свой шанс.

1

— Начну с главного вопроса русского патриота: чем вам так не нравились московские Олимпийские игры?

Очень сложный вопрос. Я не знаю, как на него ответить.

Ответ на него, наверное, есть – но он будет бессмысленным.

Так что я скажу иначе – я написал стихотворение, в котором объяснил, почему игр не будет. Это стихотворение не «врага Олимпиады» — это стихотворение поэта.

Почему именно Олимпийские игры? Ответ на это также длиной с километр.

Проще ответить, почему я написал эти стихи — потому что я вообще писал стихи.

До того как стать темой стихотворения, Олимпиада стала темой некоего спора. И это, опять же, уже не о спорте, а о споре.

И вновь перед нами километры пленки и древней истории Но, если сэкономить пространство и время в романе Маркеса «Сто лет одиночества», — начнем с исторического факта.

нет, извините, вновь небольшая врезка: понимаете, Сеня, существует мнение, что человек в течение своей жизни должен сделать несколько обязательных вещей – родить ребенка, посадить дерево и

— Построить дом.

— Построить дом. А я добавил бы сюда, на первое место, другую вещь – «вести дневник».

Потому что вот это не-ведение дневника – то, о чем я более всего сожалею на свете. Я понимаю, что я человек, который, наверное, по психо-нервическим причинам и не мог бы вести дневник, но больше всего я сожалею, что этого я не сделал.

Почему жалею? Потому что наш с вами разговор был бы максимально упрощен.

А так я вынужден вспоминать и, тем самым, обманывать.

Атлеты, которые ОБКАКАЛИСЬ на соревновании


2

Итак, в октябре 76-го года я был приглашен на день рождения к Карине – родной сестре моего друга Бени. В моем стихотворении есть посвящение – этому самому Бене .

День рождения Карины, его сестры, младшей, сильно младше Бени. Ей тогда исполнялось лет 17-18. 76-й год. Вы, наверное, плохо знаете историю спорта – что тогда было? Были Олимпийские игры в Монреале.

И, видимо, за столом пошел разговор характера: «Ну, вот теперь следующее место – Москва».

Сделаем еще одно отступление: я, как говорится, «не люблю учителей, но у меня есть очень близкие друзья учителя». Как классический антисемит, я говорю: «Я не антисемит – у меня есть друзья Кацман и Шульман».

Точно так же – спорт, и все, кто им увлекаются. Конечно, у меня есть друзья, знакомые – и очень симпатичный интервьюер по имени Сеня.

Мой друг Беня тоже за что-то там болеет. Мне никогда не было ни близко, ни понятно какое-то боление за команду – более того – жутко раздражает такое «всерьез» занятие спортом.

Я занимался спортом. Вы мне только что задали очень хороший вопрос: «А занимались ли вы сами спортом?», — отвечаю, — «нет». Но я год занимался фехтованием, нечаянно занимался стрельбой на первом-втором курсе на физкультуре.

Надо было зачет получить, а я был ответственным за зачет и носил ящики с портвейном в эту стрелковую секцию, чтобы всем двадцати девочкам группы выставляли зачет. И постреливал.

И еще я раз в месяц обязательно выезжал на лошадях – но это был не спорт, это было удовольствие.

— Это все ваше дворянское происхождение Фехтование, стрельба, лошади.

— Да, конечно. «Три мушкетера». Вы все заметили. Наверное, все это было, чтобы больше понравиться девушкам.

Но к спорту это не имеет никакого отношения. Я это уже тогда воспринимал только как удовольствие, развлечение.

И люди, которые от вечерней игры со мной в бадминтон переходили на каждодневное вечернее посещение кортов, чтобы играть лучше всех в дачном поселке, всегда вызывали мое удивление. Другое дело — выпить портвишку, поиграть в бадминтон, покурить.

Все это вам придется потом очень гладко расшифровывать, между прочим.

3

И вот – день рождения Карины. И, видимо, зашел разговор И, видимо, меня этот разговор стал задевать – «Московские игры» Где мы лучше, где мы хуже – где мы в жопе, где мы не в жопе.

Это первая сторона. Вторая сторона – отношение к болельщикам спорта.

Третья сторона – это «Архипелаг ГУЛАГ» почти прочитан. Гроссман – «Все течет». Ахматова. Мандельштам.

— Вы ощущали некоторую обиду за то, что вот у вас Солженицын, а у них – спорт, вся эта туфта?

— Нет, не совсем. Мне трудно выбрать, что довлело.

Как я помню – объясню, хотя, конечно, это уже, возможно, лишь фальшь позднейших воспоминаний.

Итак, Солженицын, Кафка, Бродский. Пильняк, Булгаков, Домбровский – все мы тогда читали одинаковые книги.

И я помню, я заявил за столом нашим друзьям: «Никаких игр быть не может!». Заявил я это экспрессивно, я был тогда нервическим, руки мои были тоньше, сейчас же я толст. «Сюда не могут приехать, потому что здесь нет свободы слова, печати, диссиденты сидят, Солженицына выслали, Сахарова чморят.

Экономика в попе, в стране латентный голод». Напомню, что никакого Афганистана тогда еще в помине не было. Все это были мои эмоции, просто набор слов от человека, который только-только стал читать всякую антисоветчину, человека исторически и филологически ориентированного.

Самиздат и так далее. Конечно, это было стремление всех немножко подразнить.

Отец именинницы (какой там я – вот это был действительно темпераментный человек, загорающийся с полоборота) сразу же покраснел, стал кричать. Если бы у него под рукой был автомат все, конечно, было бы кончено. Мы схлестнулись с ним. Я был назван «болтуном», «трепачом».

Мне было сказано, что я ничего не знаю, что игры будут.

— А сам-то он был болельщик?

— Конечно, был. И есть. Еще какой. Но болеешь ли ты за «Спартак», за «Динамо» или через забор — это было уже неважно в тот момент.

И все. Произошел клинч. Спор. Ящик водки на ящик шампанского – пари на тему «Будут ли в Москве Олимпийские игры».

Такова предыстория.

4

— И что же вы – пришли домой, сели и написали стихотворение?

— Я снова апеллирую к отсутствию дневника в своей жизни. Раньше я всем всегда указывал на дату «сентябрь 1976-го года», а здесь вот у меня написано «19 августа 1977-го года». Наверное, это не очень принципиально.

Думаю, все-таки ближе к осени 76-го. Вспомнить невозможно, но я вам, Сеня, завещаю после своей смерти выступления на поэтических конференциях по этому вопросу.

Я заранее хотел победить в этом споре и приготовил стихотворение в качестве (и вместо) аргумента. Конечно я про себя понимал, что без него мои шансы не особенно хороши. Поостыв, я понял, что некоторые приняли мою речь за футуролого-политологический вздор.

Нужно было подготовить нечто для устного выступления в этой же компании – а потом и в других компаниях.

Понимаете, сижу я в этой Москве. Вспоминаю — «игры были в Хельсинки, Мельбурне, Токио, Мехико, Мюнхене, Монреале. И вдруг – Москва. Что еще за Москва? Что она делает в этом ряду?» Видимо мой градус антисоветскости не позволял мне смириться с тем, что здесь могут быть игры.

Как сюда могут приехать люди со всего мира и делать вид, что здесь ничего не происходит? О спорт, ты мир!

— А есть ли здесь двойное дно – ко всему прочему, именно люди, вам духовно близкие, разделяющие ваши ценности, вдруг почему-то считают, что все это нормально, что Игры должны здесь быть и так далее?

— Я верил, что в той компании, мое слово (пусть даже мое слово) способно поколебать ситуацию, изменить мнение людей. Я этим стихотворением заявил позицию. Пускай и в шутливом тоне. Мне ведь никто не бил морду, не лез ко мне со словами: «Как так, Игры-то ведь будут» Нет-нет.

Ничего такого не было. И не могло быть – ведь это было пафосное и идейное произведение.

И сотни людей, в разных компаниях внимавшие мне, рукоплескавшие мне воспринимали это стихотворение «на ура». Бывало, что мне приходилось читать его по 2, по 3 раза за вечер – приходили опоздавшие, и я снова читал.

— Каким было общее отношение к Играм среди ваших слушателей? Они разделяли ваше негодование или, как это бывает со спортивными болельщиками, они как-то вычленяли ее из всей остальной, довольно невеселой, действительности?

— Темы Игр как таковой не было. Об «Олимпийских играх» в основном говорил я, или говорили в связи со мной-любимым. Мы обсуждали что угодно – но не это.

Могло быть иногда – кто-нибудь отходил в сторону: «сегодня «Спартак» с «Динамо», мы там посмотрим, кто гол забил». Это вызывало мое безусловное презрение.

— То есть, вы собрали на себя все внимание, предназначенное Олимпиаде?

— Именно. Гениальный ход.

5

— Несколько уточняющих вопросов по тексту стихотворения. Чтобы я мог щегольнуть этим на будущей конференции.

Первая отсылка к книге Амальрика – это касалось книги «Доживет ли СССР до 1984 года?»?

— Безусловно. Мы тогда только ее прочитали и были абсолютными фанатами.

Я помню, мы сидели на диванчике, передавали друг другу текст, читали через плечо, и нам эта вещь очень нравилась. Мы ее приняли полностью.

— Оттуда ваши размышления о китайской угрозе?

— Разумеется. В то время это была общая вещь. Не то, что бы в нее кто-то всерьез верил, но говорили о ней много.

И Амальрик этот образ мастерски использовал.

— Поэтому здесь возникает эта тема, а не более очевидная, что «нас сошлют в те самые места»?

— Я счел, что поступил более тонко, соединив две этих темы. Апеллировать к Амальрику, а не к диссидентам, которые сидели в тот момент в лагерях. Рисовать картину, которая была бы более антиутопической. Таков был мой поэтический язык.

Таким уж я владел. Владел я им так, что мне было удобнее воспользоваться готовым нарративом Амальрика, его опоэтизировав, пересказать.

Следующий кусок — это уже газетный стиль, смена регистра. Понятно, что в газетах все врут, но мы сидели с газетами и пытались читать между строк. Все это шло на фоне «ударных строек Олимпиады» — точь-в-точь как сейчас в Сочи.

Все это пропагандировалось, об этом говорили радио и телевидение.

— Было ли ощущение, что Олимпиада станет чем-то вроде фестиваля молодежи и студентов? Что приедут западная культура и деньги?

— Конечно, повсюду тиражировалась идея, что Олимпиада – это выгодно. Сегодня-то мы с вами знаем, насколько она выгодна.

А тогда подспудно считалось, что и «валютки мы заработаем», «наварим на Играх, как это делают в мире капитала».

— Затем снова возникает тема «бараков». Они все-таки наши или китайские?

— По тексту получается так, что вроде наши, но китайцы поставят над ними забор еще повыше. Свою китайскую стену.

Амбивалентность, знаете ли. В то время гонения на Солженицына уже набрали полный ход. И надо всеми нами властвовал его «Архипелаг ГУЛАГ».

И я не считал должным брать эту серьезную ноту – диссидентство, лагеря – я считал дурновкусием шуточные стихотворения на такие темы.

— Дальше – апофеоз ужаса. И, кажется, здесь уже должно быть понятно, что в китайскую угрозу вы сами не верите.

— Даже проще. Все дело в том, какими строчками стихотворение заканчивается.

Какими строчками оно заканчивается?

— Теми же, которыми и начинается.

— Именно. Это главное. А все что внутри – неважно.

Я мог снять штаны и показать всем голый зад и сказать: «поэтому не будет».

— Акционизм.

— Да. Я воспользовался Амальриком (который, замечу в скобках, был самоироничен). Мы с ним были люди остроумные.

— И все-таки ближе к концу вы вернулись к советской повседневности того времени.

— Да, я счел это необходимым. Пафос того дня тоже был мне нужен. Как Уссури, Калашников, БАМ и все остальное.

— БАМ тогда уже превратился в анекдот? Последний большой почин на манер старых починов, «приезжай ко мне на БАМ – я тебе на рельсах дам» и все такое?

— Конечно. Частушки. Это как раз то, что вызывает смех и пренебрежение. Понимаете, как и во всяком большом произведении Я счел возможным быть умнее. Гнусь колхозов и так всем очевидна.

Мы уже были людьми поднаторевшими. Мы понимали, что главное зло – сталинская индустриализация, погубившая страну.

А «бамы» и «камазы» — их наследие. По мелочам я не разменивался, а смотрел сразу в корень. Легкую промышленность я в учет не брал.

Это была дань общей антисоветскости. Должен же я был правильно позиционировать себя перед слушателем и читателем. Дать актуалки. Я еще специальным образом, «в нос» это читал. Под Бродского.

Зависело от степени выпитого.

6

Какова была ваша модель чтения? В какой момент вечеринки – в начале или в конце, была ли вам нужна специальная прелюдия?

— Тут наш разговор уходит в сторону. Здесь нужно выяснить, кто такой я. Поэт. У меня была некая жизненная роль, она называлась «писание стихов». Это было важно.

Без этого все было бы по-другому. Очень редко, «к случаю», я писал стихи. Это были стихи определенного рода.

Сборище, день рождения, пьянка, гости. И, соответственно, «Почитай стихи!».

Кто-то рассказывает анекдоты, кто-то пьет одними зубами водку, кто-то ведет девушку в угол, а я писал стихи. У всех своя функция.

Это мы с вами потом вычеркнем.

Читалось это стихотворение не просто сотни раз. Тут нужно умножить – вот сколько было с 77-го года дней рождений, встреч, случайных сходок – умножьте на эту цифру. Года примерно до 86-го.

Естественно, и после игр. Годы ведь над шедеврами не властны.

— Издавать или сам-издавать вы его не пытались?

— Был такой анекдот. Некий Женя С. после учебы отправлялся на практику в Женеву. Редкий случай – у него была очень чистая анкета, его выпускали.

Студент Иняза, а биография стерильная. Перед отъездом он со мной встречается, говорит: «Слушай, напиши мне свои стихи», а я ему: «прости, старик, сейчас времени нет – вернешься, напишу». Оказалось, он хотел его там, не говоря мне, опубликовать в каком-то эмигрантском журнале.

А Женя был такой абсолютно крутой антисоветчик.

7

— А ближе к Играм, когда пошли слухи, а потом стало известно про бойкот?

— Я стал его читать по 4 раза за вечер. Перед играми была кульминация.

— Вы чувствовали себя пророком?

— Ну а то. Конечно чувствовал. Было уже неважно, будут они или нет.

Чем ближе к играм – тем смешнее, актуальнее это было.

— И вот, первый день Игр. Почему вы не читали свои стихи в «Лужниках», на открытии в большой микрофон?

— Я читал на даче. Мы снимали на отдыхе дачу. Я сидел у телевизора, он вообще не работал.

Если только его поставить вниз головой, закрыть все двери, антенну вытащить на улицу – появлялись какие-то блеклые силуэты. И вот – вижу, знамена.

Я сидел с блокнотиком и записывал, кто не приехал на Игры. Я с тех пор запомнил, яркое изображение и голос: «Выходит команда Южной Родезии!», и знамя несут, 20 белокурых бестий из хоккея на траве.

Стройные, как на подбор. Куда они потом делись – это надо спрашивать Роберта Мугабе.

Тогда это была страшная экзотика, я хохотал. Мне, как бывшему филателисту, это было особенно смешно.

И вот, считаю я в столбик: «Америка» — пфф! «Англия» — пфф! ФРГ – пфф! Кто-то несет Олимпийские знамена – меня это вообще не волнует, мало ли самозванцев?

Какие-то проститутки европейские все-таки приехали, конечно.

И дальше была встреча, разбор полетов. Была присуждена ничья.

Мой аргумент был – «без серьезных соперников Игры – не игры, а с ГДР это просто спартакиада трудящихся». Это спорно, но было признано, что я не проиграл. Олимпиада была недоделанная. Частичный бойкот оставил мое стихотворение в силе.

Оно продолжало жить до перестройки, когда начались совершенно другие проблемы.

8

— А в чем все-таки был фокус этого стихотворения? Я понимаю, почему весело читать про присутствующих, почему весело читать про девушек.

Но почему важно читать про Игры, если в компании никто этими играми не интересуется?

— Я общался с весьма определенным кругом людей. Естественно, были компании – на работе, еще где-то, где я это стихотворение не читал. В остальном – я был в кругу единомышленников. Мы были настолько едины, что сегодня это бы вам показалось даже смешно.

Мы могли лет в 17 расколоться, перестать общаться по принципу «Тебе кто больше нравится: Окуджава или Галич?». Окуджава – оппортунист, конформист. Его поют необязательно гневные антисоветчики. А вот если тебе нравится Галич – то ты на 100 процентов свой.

Так что компании были проверенные, им это слушать было важно.

— А те парни, которые вдруг встают и уходят посмотреть, как играют «Спартак» и «Динамо» — они не вызывали такого раскола? Не казалось ли это какой-то глупой, чуждой вещью?

— Нет, я, к сожалению, вынужден констатировать, что спортом болели всякие люди. Кто-то любит вино, кто-то водку – а вот некоторые почему-то любят самогон. Вонючий.

Так вот это те, кто болели за спорт.

— А как вам целый пласт людей, наверное, и вашего круга тоже, которые сознательно болели против СССР в спорте? Вам такие встречались?

— Да я сам болел всегда против. «Чехословакия – СССР», — понятно, что ты будешь за чехов. Это можно было даже посмотреть.

Не буду врать, в середине 90-х я вдруг неожиданно себя поймал на том, что радуюсь победе российской команды. Я превратился, нет, не в болельщика, но в лояльного человека. На таком обыденном уровне. Но только в 90-е.

Сейчас этим похвастаться я уже не могу.

— А в 70-е все было проще?

— Я был идеологически выверенный человек. То есть, разумеется, я был трусом, который сидел на кухне, и так далее.

Моя философия была исключительно: «хороший коммунист – не очень живой коммунист».

— А за США вы могли бы болеть тогда?

— Разумеется, о чем разговор.

— А в шахматах, где было столько уехавших?

— И тут, само собой. Нет, я мог, конечно, и за Таля поболеть – потому что знакомые говорили, что Таль – свой в доску. Хороший мужик. Вот по этому принципу.

А уж про Корчного и говорить нечего. Карпова мы называли ух, не хочу даже вспоминать.

— Суровое было время.

— Идеально это настроение передает фильм Балабанова «Груз 200». 1984, 1985 годы – это мне абсолютно близко. Просто калька с моих ощущений того времени.

Я весь этот советский спорт видел в белоснежных тапочках и дубовых гробах.

— Эстетически вас это не занимало?

— Я люблю четвертьфиналы и полуфиналы футбольных чемпионатов мира. Не финалы – там уже другая игра: усталость, случайности, это уже не состязание.

А до того – гамбургский счет, я себе так его придумал. Я и в поэзии человек разборчивый.

Таких читал, а этаких – нет. И в спорте – 4 года жду, а смотрю 2 дня.

— А женщины у вас там бывали – спортом интересующиеся?

— Одна из десяти – максимум. Все-таки, спорт, на 99 процентов – это другие социумы.

Бывало, конечно, чтобы какой-нибудь выдающийся переводчик с санскрита не отрывался от футбола по телевизору. Бывало. Но это исключение.

А так, если кто-то болел за спорт – это было если не выпендрежем, то этаким оригинальничаем. Люди, которым я смотрел в рот, люди, которые были для меня авторитетом – там никакого спорта быть не могло.

Чтобы человек вот так вот встал и сказал – «извините, ребята, пойду болеть!», — это было исключено.

Институтские друзья, сверстники – те могли включить, посмотреть. Но тоже в смысле стеба скорее.

Мол, вот мы «как народ», «водку же одну с ними пьем» и так далее, «и команды у нас с ними общие».

— А в случае личного общения с девушкой, вот этот спортивный барьер, он мог сыграть свою роль? Крайних примеров я не беру, речь идет именно о девушках из условно «вашей» компании.

— Ну разумеется. Вообще, при соблазнении даже некий пьяный Икс, который вообще не проходил мимо чего-либо, способного надеть на себя юбку, и то, он хватал за руку, прижимал девушку к углу и спрашивал: «А ч-ч-читали ли вы Кьеркегора?» Девушка должна была ответить, наверное – «Нет, только Ясперса» — это, в целом, годилось.

Дальше все зависело от хитрости девушки – она могла не знать, кто такой Кьеркегор и никогда не читать Кафку. Но главное было (она тоже это прекрасно понимала) – сделать лицо.

А то бы ее бортанул не просто этот козел прыщавый – она в компании была бы никто. Если нравится компания – она просоответствует.

Ладно девушка — уже в 80-е годы в каких-то кругах я не мог признаться, что мне нравятся Фриш и Дюрренматт – это было уже низковато.

Девушка тоньше, она более умна, тонка, дипломатична. Она не пьет за вечер столько, сколько молодой человек, особенно в 70-е годы.

Она не дура и не ретроградка, какой уж там спорт? Были чисто поведенческие табу.

— Чем яростнее вы весь этот спорт отторгаете, тем загадочнее звучит ваше стихотворение. Когда вы перестали его читать и почему?

— В 80-е годы постепенно все стали отходить от реальности совсем. Все диссиденты, (те, кто по честному), в большинстве своем были уже сидевшие.

А люди верующие, люди философского склада – они вообще были от всего этого далеки. Я думаю, в 1986-м это стихотворение уже было неуместно. Бессмысленно. И тем более «разговоры про спорт».

И «Амальрик», и «китайская угроза», и «гибель СССР» — об этом уже не нужно было говорить. Впрочем, нет.

Поговорить о гибели СССР всегда можно.

Читать о спорте еще…

Читайте также: